Жестокие
О смерти Инги мне сообщила мама. Коротко и просто, видимо чтобы не расстраивать. И только на следующий день я узнала шокирующие подробности из новостной ленты одного из информационных агентств. Это произошло в ночь на 8 декабря в одной из деревень республики, где большинство жителей существуют на пособия по безработице. Она погибла от рук пьяного сожителя, находясь на восьмом месяце беременности.
После того как забил ее до смерти, 23-летний судимый «гражданский муж» вызвал сельского фельдшера, которой долго объяснял, что хотел свою жену «просто побить», но якобы «не рассчитал силы», потом давал показания в милиции, затрудняясь ответить, что заставило его поднять руку на беременную девушку. Потом, наверное, было что-то еще. Только это уже неважно. Ингу и ее ребенка не вернуть.И несмотря на то, что я не видела ее много лет, что и по образу жизни, и по взглядам на мир мы с ней стали совершенно разными, мне горько. Ведь в моем сознании она навсегда осталась маленькой девочкой, с которой я когда-то играла в детстве. Крепенькая, черноволосая и черноглазая, словно ожившая кукла-турчанка в темно-фиолетовом платьишке, – она помнится мне такой. И этот образ никак не хочет сдавать своих позиций суровой реальности, в которой Инга была, как принято выражаться в народе, непутевой: безработной, выпивающей… Таких не принято жалеть, их почему-то только осуждают: сама виновата, докатилась и погибла. “Но так ли это? Сама ли она виновата? и Почему так случилось?” – снова и снова задаю я себе эти вопросы, на которые нашелся пока только один ответ. И он тоже в воспоминаниях.
Кроме самой Инги, в моей памяти навсегда отпечаталась сцена, как по двору их дома за ней бежала ее мама, безжалостно хлеща своего ребенка… шнуром от кипятильника. Она сжимала его в руке, которую снова и снова заносила для удара по спине и шее дочери. А девочка бежала от матери и ревела. Ревела так, что по временам ее плач переходил в пронзительный визг. Меня никто не стеснялся. Взрослая женщина, в муках родившая своего ребенка, видимо, была совершенно уверена, что уже только поэтому может унижать его побоями при посторонних или без них. Для нее такое «наказание» было нормально и естественно.Следы, подобные тем длинным сине-красным полосам, которые остались после всего этого на плечах и спине Инги, я видела у нее потом не раз. И не раз спрашивала, почему она это терпит? Для меня, девочки, которую не просто не били, но и никогда не ругали, то что творили с подружкой, было страшной дикостью. Ни я, ни она, конечно, не знали ответа на этот вопрос, не смотря на то, что одна его задавала, а другая долго и не по-детски серьезно думала. Решила эту проблему Инга одна. Как мне рассказывали, после совершеннолетия она ушла из дома к парню. Сначала к одному, потом к другому. И ведь не ушла даже, а сбежала. И, наверное, не столько от любви, сколько от той жестокости и морального унижения, которые переживала с детства. Видимо, домашнее обращение было страшнее побоев сожителей, которые она тоже терпела. Почему? Потому что не знала: как это, когда иначе?.. И уже не узнает. Как не узнает и тот мальчик, которого в день ее смерти я встретила на улице рыдающим в сугробе снега. Почти так же, как Инга тогда… с подвываниями. Оказалось, он хотел покататься, но упал и сильно ударился головой. Пока я поднимала его, стервятницей подлетела мать. Она не пожалела его, нет. Принялась лупить. И тоже не стеснялась посторонних. А потом, схватив за воротник куртки, потащила сына на другую сторону улицы. Я осталась стоять. Я ничего не могла сделать, хотя была уже не маленькой. Мне оставалось только проводить взглядом этого мальчика, за спиной которого, теперь я знаю это точно, шла его или чья-то смерть. Не знавшие тепла не знают пощады.